Иногда самые простые вещи, созданные своими руками, несут в себе особую, почти магическую энергию. Они становятся не просто предметом обихода, а хранителем атмосферы, молчаливым свидетелем неторопливых разговоров и тихого шипения пара. Именно таким мне хотелось сделать хронометр для семейной бани. Не покупной пластиковый циферблат, а живой, дышащий, с историей, начавшейся ещё в лесу. Так родилась идея создать часы из круглого спила дерева с объёмным, будто выросшим из самой древесины, рисунком. Выбор материала пал на сосну так как что было в наличии. И я решил — пусть будет сосна. Текстура станет идеальным холстом. Просушенное бревно, уже готовое к диалогу. Сам процесс изготовления, к сожалению, не остался в подробных фотографиях – руки были в работе, а не с камерой. Осталась лишь память о каждом этапе и, конечно, готовый результат, в котором каждый штрих – это отпечаток того самого процесса. Инструментарий был простым и мужским: верная бензопила, фрезер с набором фрез, дрель, шлиф машинка. Из материалов – лак, столярный клей, глянцевая фотобумага и главное, время. Неторопливое, вдумчивое время мастера, которое позже должно было превратиться в точное время механизма. Всё началось с мощного рёва бензопилы. От плотного, тяжелого бревна отделился пласт толщиной в пять сантиметров – первое рождение будущих часов. Этот срез, или слэб, хранил в себе годовую память дерева, его кольца, сучки, легкую неровность края. Затем в работу вступил фрезер. Его задача была не просто выровнять, а облагородить, сделав обе стороны параллельными и готовыми принять на себя идею. А после – медитативная шлифовка. Вибрация машинки, летящая древесная пыль, и под ладонью постепенно проступает невероятно тёплая, шелковистая поверхность сосны. В этот момент дерево перестаёт быть просто заготовкой, оно становится материалом, с которым предстоит вести диалог. Самым творческим и ответственным этапом стал перенос рисунка. Задумка была не просто наклеить картинку, а врезать её в дерево, сделать частью его структуры. На компьютере я долго подбирал эскиз – что-то между старославянскими узорами и лесными мотивами. Важно было вписать в композицию и цифры, чтобы они не выглядели чужеродно. Распечатал окончательный вариант на глянцевой бумаге – она, как я знал, даст чёткую картинку для перевода. Поверхность спила к тому моменту была идеальной. Я тщательно промазал её тонким слоем столярного клея, словно грунтуя холст, и бережно, стараясь избежать смещения, наложил сверху распечатку. Затем начал проглаживать, выгоняя пузырьки воздуха и излишки клея. Это требовало терпения. После этого часы-заготовка ушли на сутки в покой, чтобы связь между бумагой, краской и деревом стала неразрывной. Самый волнительный, почти магический момент наступил через день — снятие бумажной основы. Лист обильно, но без фанатизма, смачивается водой из пульверизатора. И вот, когда бумага набухает, начинается это медленное, миллиметр за миллиметром, скатывание размокшей, податливой целлюлозной кожи. Под ней, как проявление скрытого изображения в старинной фотографии, проявляется яркий, чёткий, чуть бархатистый рисунок, теперь уже намертво прикипевший к древесине. Краска не просто легла сверху — она въелась, впиталась в верхние поры, стала частью поверхности. Но передо мной была лишь двухмерная карта, плоский проводник в мир объёма. Предстояло сделать её рельефной, дать ей высоту и тень. Здесь снова пришёл на помощь верный фрезер, теперь уже в роли скульптора. Установив небольшую пальчиковую фрезу, я, предварительно наметив главные контуры, прошёлся по всем линиям рисунка и цифр, углубляясь примерно на 10 миллиметров. Это был танец точности и интуиции. Стружка — длинная, ароматная — летела завитками, и прямо на глазах из плоского, застрявшего в плоскости изображения начинал проступать волшебный объём. Дерево вокруг рисунка аккуратно снималось, а сам рисунок, защищённый закаменевшим от клея и пропитанным пигментом слоем, оставался нетронутым, гордо возвышаясь над выбранным фоном. Это уже был не перевод, а самая настоящая резьба по дереву, где современная технология лишь задала безошибочные, точные границы, а душа работы рождалась в самом материале. В руках фрезера циферблат окончательно ожил, обрёл характер, игру света и тени. Каждая цифра, каждый завиток теперь отбрасывал мягкую тень, создавая потрясающую глубину. С обратной стороны работа стала сугубо технической, но оттого не менее важной. Фрезером с концевой фрезой я выбрал аккуратное, идеально ровное углубление-посадочное место для часового механизма, чтобы он сидел строго заподлицо, не выпирая бугорком и не нарушая целостность образа. Дрелью с тонким сверлом было просверлено центральное отверстие для оси стрелок. И снова, завершая цикл, — шлифовка. Теперь уже торцов и всех краёв, чтобы убрать малейшую заусеницу, сгладить все переходы, сделать часы приятными, ласковыми на ощупь со всех сторон, ведь их, возможно, будут брать в руки, рассматривать. Финал, всегда волнующий, — покрытие. Я выбрал специальный матовый лак для саун и бань. Он защитит от влаги, пара и перепадов температур, но не закроет древесину глухой, блестящей, пластиковой плёнкой, сохранит её природную, дышащую тактильность. После нанесения первого слоя кистью текстура сосны проявилась ещё ярче, как бы наполнившись внутренним светом, а глубокие коричневые краски рисунка заиграли новыми, благородными оттенками. Часы просохли, встали на полку, и в их подготовленное ложе был, наконец, установлен тихий, надёжный кварцевый механизм с мягко идущими стрелками классической формы. Теперь им предстоит занять своё место в предбаннике, на стене из тёсаного бруса. Светлый, тёплый, живой круг с выпуклым, будто чеканным или кованным, тёмно-коричневым рисунком. Стрелки будут неспешно двигаться по неровной, дышащей поверхности, отмеряя не минуты и часы, а моменты отдыха, порции пара, циклы заходов в парилку. Эти часы не просто показывают время. Они сами — и есть время. Его материальный срез. Срез десятилетий в концентрических кольцах дерева, срез дня, полностью проведённого в сосредоточенной, радостной работе, срез мгновения творческого озарения, когда всё сошлось: идея, материал, умение. В них навсегда осталась стружка, запах сосновой смолы, смешанный с пылью, и тот самый неторопливый, осмысленный ритм, с которым они создавались. И кажется, что в бане, среди клубов пара, шепота листьев веника и потрескивания поленьев в печи, время действительно течёт именно так, как задумано этими часами — не линейно и суетно, а глубоко, объёмно, циклично и неспешно, возвращая нас к простым и вечным ритмам природы. Они будут тикать почти неслышно, но их присутствие, их история будет говорить громче любого будильника.
Комментарии (0)